Коршун (сказка об Урыве)

Среди пологих гор с белыми, словно седыми от древности своей обрывами-осыпями, вдоль тихой полноводной реки, несущей свои темные воды куда-то в неизвестность, к далекому морю, некогда люди селились не большими селами, а мелкими хуторами. Да, было такое время. Холмы утопали в живой зелени леса, и только их лысоватые макушки торчали местами над вершинами деревьев, создавая возможность обозреть сверху бескрайность зеленого моря. Оттуда же, сверху, видно было проплешины пастбищ с пасущимися животными, и небольшие поля, засеянные самым необходимым. Хоть земля тут была плодородна и щедра, земледелие местных жителей не привлекало, и кормились они стадами разного скота, да лошадей разводили.
Среди леса, под крутым боком одной из гор, хоронился от зимних ветров большой дом с многочисленными пристройками для животных, окруженный большим вытоптанным двором. В доме том пожили уже несколько поколений трудолюбивого и не бедного рода, о чем свидетельствовали и кладка низких изгородей из глыб мягкого песчаника, и аккуратность старых прочных строений. Хозяйкой дома была не старая еще вдова, мать семерых детей, – двух девушек-красавиц, невест, уже нашедших себе женихов на соседних хуторах, и пяти ладных парней. Стены, старая утварь и инструменты, передававшиеся от отца к сыну, хранили в себе тепло рук поколений за много десятков лет, диктуя уклад жизни, традицию, заведенную далекими предками. Чужаки в этих местах объявлялись не часто, и ничто не меняло плавного течения жизни, спокойного, как воды рядом текущей реки.
Но, не зря же в языке установилось, что от отца к сыну традиция идет, а не от матери к дочери. Женщины дом держат, а не обычай, и передают дочерям знания о сути, а не рисунок формы. Потому, пошатнулось что-то в старом доме, когда пропал однажды в зимнюю пору в лесах хозяин дома, и главенство свалилось на плечи его тогда еще молодой жены. С помощью хороших детей да ближней мужниной родни сохранить и приумножить богатство дома женщине было не трудно, но привязать детей к земле – не ее то было дело. Не сумела. И едва дочери ушли в дома своих молодых мужей, старший сын встал перед матерью на колени, прося благословения в дальний путь. Захотелось ему другие места увидать. Чуял он, что счастье его в иной жизни, среди других людей. Вздохнула мать, да, не удержать, видно же. И еще четверо сыновей при доме остаются. Пусть идет. Отпустила.
Год прошел. Летом парни вместе с пришлыми работниками дружно заготавливали сено скоту до лошадям на зиму, правили размытые дождями ограды, помогали матери в огороде, а как пришла осень, слетели листья с деревьев, второй сын попросил у матери разрешения уйти искать свое счастье. Сжалось сердце женщины, но не откажешь ведь. Не мальчик, мужчина молодой склонил перед ней свою голову. Скажешь сейчас «нет», через пару лет уйдет сам, без спроса уже. Отпустила. А соседи, прознав, что второй сын дом покинул, зашептались между собой, что не ладно что-то в старом доме, что нехороша мать, чьи сыновья от родного гнезда бегут. Серым едким дымком затянула дурная молва лес вокруг старого дома, не давая дышать легко, слезы на глаза матери зовя. И оставшиеся сыновья тоже гнет чувствовали. Стали люди дом стороной обходить, – без особой нужды не заглянут. И девушки соседские тех парней сторонились на играх-сборищах своих.
Парни держались, но прошло еще два года, и третий сын отпрашиваться стал, а за ним и четвертый ушел. И молва уже гудела пчелиным роем, называя дом нечистым местом, – не в обычае было у местных от родного дома далеко уходить. Мать же надеялась, что хоть младший, один из братьев оставшись, найдет себе тут, в родных местах, жену, детей заведет и все пойдет по-прежнему, как всегда было. Только, однажды и он встал перед ней, склоня голову.
– Отпусти меня, мама. Сердце мое рвется, тянет меня куда-то. Нет мне здесь жизни, и счастья не будет.
Заплакала мать. Стала просить сына остаться. Стала корить его, говорить о поколениях, строивших этот дом, о долге, о памяти. Угрюмо слушал парень слова матери. Понимал, что есть правда в ее словах, но не его это правда. Выслушал все, помолчал, а потом взглянул в глаза матери открыто и прямо:
– Прости меня, мама. Но, знаю, все равно уйду. Без благословения твоего уйду. Пойми, не могу!
Словно рукой стерла мать слезы со своих глаз, печаль с лица. Улыбнулась ласково сыну, коснулась его волос:
– Ну, что же, сынок. Иди! Пусть путь твой будет прямым, а удача крепкой. Найди свое счастье! А братьев доведется встретить, передай им мою любовь материнскую.
И ушла собирать сына в дорогу.
Ранним утром, когда морозный туман поздней осени залил лес вокруг дома белым молоком, проводила мать последнего сына от ворот. Постояла, прислушиваясь, как затихает быстро перестук копыт его коня и вернулась в дом. До полудня прибрала все в доме, протопила печь и вымела угли начисто. Перетрясла все половики, перестелила постели, словно готовя дом для гостей. А когда все закончила, переоделась в чистое платье, кошку выгнала на двор, а работнику, жившему при доме, дала работы не на день, на неделю.
Постояла в последний раз у двери, оглядывая прибранный и теплый дом, поклонилась ему, благодаря за годы, прожитые здесь, и пошла в гору. Пока шла, все думала о том, что теперь люди станут говорить о ней, о гнезде ее, когда и последний птенец улетел. И чем больше думала, тем тверже и решительней был ее шаг по крутому склону: не услышит она больше черных недобрых слов, не станет ловить на себе косых взглядов. Да, плохая она, видать, мать, раз покинули ее дети родные места. Не сумела она их стреножить, привязать. Ну и пусть. Как сложилось, так и есть теперь, и это уже не изменить.
Так дошла мать до самой вершины и встала над обрывом. Черная тоска тяжким камнем тянула ее вниз, туда, где белели глыбы мела, сколовшиеся с древней горы. Посмотрела мать на небо, на солнце, попросила у мира милости к своим детям и шагнула с края в пустоту.
Высок обрыв, да падать вниз – быстро. Только, пока падала мать, озарило ее вдруг, сколь мелки причины ее тоски в сравнении с истинной нуждой сердца. Поняла она в единый последний миг, что все она сделала правильно. Что людская молва черна от страха только. Что не гуси домашние, – вольные птицы выросли в ее гнезде, и бедой было бы держать их, подрезать им крылья. Увидела она, что, не родись когда-то где-то таких же вольных, не пришли бы люди никогда в эти меловые горы. И что обычай предков вовсе не сломан ее детьми, а унесен в другие земли, чтоб там пустить корни и расти.
Рассказывать долго, а падать – быстро. Вспышкой света озарило разум женщины понимание правды ее детей. Раскинула она руки, принимая свою судьбу. Но не руки то были, а крылья. Лишь чуть не коснувшись белых камней под белым обрывом, взмыла к небу темная птица-коршун. Темная, потому что темен был путь, по которому она пошла – к смерти своей. Вырвался крик из груди птицы, – то мать послала последнее благословение своим вольным сыновьям.
Парят коршуны над пологими старыми горами, над меловыми обрывами. Черными тенями парят, пугая домашних кур и гусынь. Отгибает ветер вверх перья на концах их сильных крыльев, словно бы в ликовании распахнутых. И носят они на крыльях знание, что нет лучшего дара матери детям своим, чем свобода быть собой и следовать зову своего сердца.
А место то, где случилась эта история, – то место волшебством наполнено с тех пор. Если кто хочет услышать, о чем же его сердце говорит, чего просит, кто хочет узнать, в чем же его свобода, тому дорога в меловые горы. Там, над белыми обрывами, вглядись в полет коршуна, позови мудрую сердцем мать, – и узнаешь, если не испугаешься людской молвы.

Сказка о Силе

На опушке леса в маленькой избушке жил старец. То, что он очень стар, знали все, но сколько лет он живет на свете, – никто сказать не мог. Старые люди из окрестных селений утверждали, что был он стариком, когда они еще детьми неопоясанными бегали.
Стар-то, стар, голова белая, борода седая, – но, крепок еще, и сам с нехитрым хозяйством своим управлялся. То крышу чинит, то избушку правит, то дрова колет… – какое хозяйство у одинокого? А когда нечего было делать, сидел под большим деревом у своего дома, и думал о чем-то.
Старец слыл могучим колдуном, но из тех, кто зла не чинит, людям помогает. Люди шли к нему и ехали издалека со своими бедами и болезнями. Придут к его избушке, – пригласит присесть. Сядут, поведают о том, с чем пришли. Иногда он лишь говорил, что сделать нужно, чтоб беда ушла. Иногда давал что-то: то траву какую-то сушеную из дому вынесет, то горшочек с варевом, – для больных. Разно бывало, но, говорят, помогал всегда. Люди старца словом от души благодарили, и приносили что-то в благодарность. Еду приносили, и этим он сыт бывал. Ткань, бывало, несли, кожу, – и из этого он себе сам одежу новую делал. А еще, бывало, приносили всякие вещи, те, что ценные среди людей, – утварь дорогую, разукрашенную, всякое-разное с каменьями да из дорогих металлов, или драгоценного заморского стекла. Много безделиц, что в избе ни к чему, а продавать, – к тому интерес иметь надо. Все эти вещи старец складывал, не разбирая, под большим навесом, что во дворе соорудил. Видели люди, что все это валом свалено, а, все равно, несли. Потому что, заплатить чувством благодарности, силой помощи полученной соразмеренным, никто не в силах. Нет той меры. И старались люди заплатить тем, что у людей подороже ценилось.
Был один парень, что, побывав у избушки колдуна, увидев навес и богатство под ним, заболел не на шутку. Грызло его, что такое богатство без дела лежит. Уж он бы зажил, будь оно его. Не раз возвращался он к избушке, тайно подходил, присматривался. Сначала думал по мелочи в ночи украсть, но как выбрать, что красть? Или, так и бегать всю жизнь то за ларчиком, то за кувшином? А все сразу из-под носа живого хозяина не унесешь. Да и боязно, – колдун, как-никак. И так парню мысли эти ум выедали, что совсем безумен стал. А старец-колдун стал ему как враг злейший.
И вот, однажды вечером, когда старец сидел у дерева, склонившись над деревяшкой, из которой что-то резал, парень подкрался сзади с ножом острым в руке и, собрав всю свою силу и смелость, всадил старцу нож в спину. Всадил, и отпрянул, ожидая, что тело старика сейчас завалится безжизненно на землю. Тело качнулось, но падать не стало. Вместо того старец поднялся, выдернул, извернув руку, нож из своей спины и обернулся к парню. От страха парень сполз по стволу дерева и вжался в него спиной, с ужасом предвидя колдовскую расправу. И ужас его стал еще сильней от того, что происходило на его глазах.
Старец распрямил спину, и тело его стало наливаться силой и жизнью. Лицо разглаживалось, седина исчезала в темнеющих волосах и бороде. В светлых чистых глазах его заплясали искорки веселья.
- Не убивай, – пролепетал разбойник, не веря, что проживет больше пяти минут.
- Убить? – мужчина, бывший минуты назад стариком, посмотрел на нож в своей руке. Рука разжалась, и нож воткнулся в землю. – Убить? Нет, я благодарю тебя. Сила, она везде одна. Это люди понимают ее разной. Я был уже стар, когда научился силу благодарности людей использовать для поддержания жизни своей. Но, сила благодарности всегда не больше силы, за благодарность потраченной. Так что, я долгие годы просто застыл в равновесии. Ты мог бы придти и попросить того, чего жаждало твое сердце, и я бы отдал тебе. И ничего бы не изменилось. Но жадность твоя была велика. Она не позволила даже мысли о том, что ты можешь удовлетворить ее простой просьбой. Ты копил в себе силу жадности, и накопил изрядно, сам видишь. Твой нож принес мне эту силу, и ее оказалось достаточно, чтоб вернуть телу молодость. Так что, все то, – мужчина мотнул головой в сторону навеса, – твое по праву. Забирай.
- А ты что же? – спросил разбойник, еще не веря услышанному.
- А я – уйду отсюда, потому что люди привыкли видеть старика, и не поверят , что это все я же. Пожалуй, обвинят меня в убийстве меня же.
И мужчина захохотал весело, как от доброй шутки.
- В мире много мест, где я смогу продолжить то, что делал всегда, не вызывая вопросов. А силы, что ты мне дал, теперь хватит надолго.
- А я как же? – мысль об обвинении в убийстве теперь, когда страх перед расправой ушел, стала новым страхом.
- А ты, – это теперь уже твоя собственная забота, не обессудь. Моя благодарность с тобой, а сумеешь ли ты ею воспользоваться, мне неведомо.
С этими словами и с улыбкой темноволосый богатырь поклонился низко все еще сидящему на земле разбойнику и, развернувшись, зашагал в ночь широким шагом.

Бабкин внук

В мещерских лесах когда-то место тайное было. Деревня там пряталась. Ни проезжих дорог, ни пеших тропок туда не вело. Спрятана была деревенька от чужих глаз и чащей лесной, и колдовством хитрым ее жителей. Потому что, жили там люди не простые, особые, – ведающие. Сами они в миру людском бывали, и часто. А к себе если и звали кого, то лишь из себе же подобных, и навсегда уж. В мир же людской жители той деревни приходили скоморохами, – в чудных одеждах, с плясками дурацкими, представлениями да песнями, в коих большинству потеха и смех были, а умным – уроки, знание, мудрость. Скоморохи народ веселили, плату за веселье собирали, покупали то, что им самим нужно было, да исчезали неведомо куда до следующей большой ярмарки.

Парни из той деревни, пока скоморохами на ярмарках плясали-играли, часто жен себе присматривали. Как положит парень на девушку какую глаз, так, после ярмарки, объявится в тех краях уже не в шутовских одеждах, а пригожим молодцем. Найдет уж, не прост ведь, как и чем себя показать, чтоб сердце девичье завоевать. А там уж, то ли родители сами согласятся девушку за него отдать, то ли сбежит с милым девушка из своего дома. Наверняка, дела такие без колдовства не обходились, но это уж и не важно: кто чем живет, тот тем и пользуется. Бывало, конечно, и в своей деревне парни женились. Но, видно, парней там больше, чем девок, рождалось, – на всех не хватало. Да и девушки иной раз уходили в мир себе милого искать. И так бывало. Того только не бывало, чтоб кто-то из ведовского племени женился, или замуж пошел, не за тех, кого они сами выбрали. Впрочем, не всегда выбранные согласными оказывались. Бывало, отказывали.

Так, когда-то, за много лет до времени, о котором рассказ будет, парень из ведовской деревни присмотрел в людском мире девушку. Девушка тоже не проста была, к ведовству способная. Уж как ее парень обхаживал, как околдовывал! И нравился ей сильно, она того не скрывала. Но уйти с ним отказалась наотрез. Скоморох так и ушел, несолоно хлебавши. А девушка та вышла замуж, родила детей, да и внуков дождалась, старясь потихоньку. Младшая ее дочка родами умерла, дав жизнь мальчику, и мальчика этого растила бывшая скоморошья зазноба, больше других внуков любила. Ему-то и рассказала однажды и о скоморохах, и об обычаях их ведовских то, что сама узнала, пока тот скоморох ее уламывал. Рассказала и про то, что среди плясунов девушки, бывает, скрываются. Осталось у бабкиного внука в душе занозой любопытство, хотелось ему ведовскую жизнь вживую посмотреть, в их деревне побывать, да – как? Вот и ходил он на скоморошьи представления, пытался разглядеть, где там девушки. Вроде, если повезет, так, может, и выгорит что-то.

Девушка одна из скоморошьей деревни с родней на ярмарки еще девчонкой ходить стала. То ли никто ей дома не приглянулся, то ли просто любопытства было через край. Ходила, как все девушки той деревни, ряженой, в мужском платье, чтоб за мальчика сойти, от нескромного любопытства в людском миру пряталась. За пестрым кафтаном да размалеванным лицом никто и не присматривался, кто там пляшет на самом деле. Вот ее-то бабкин внук и приметил. Девушка на ярмарке в тех местах часто бывала со своей родней и парень стал на все представления их ходить. Сначала взгляд девушки поймать старался. Потом стал вокруг скоморошьих шатров вертеться. Скоморохи свои шатры в стороне от купеческих обозов ставили. Там, упорный был, и зазнакомился. А дальше уж не задерживался, стал про любовь врать, замуж звать.

Того бабкин внук из бабкиного рассказа не вынес, что врать ведунам бесполезно, они на три метра под землю видят, а уж что у человека на уме и подавно от них не скрыто. Девушка-ведунья сразу узнала цену словам бабкиного внука и его настоящий интерес. Посмешил ее лгун бесстыжий, решила она его наказать. Но сначала, по-честному, попробовала его отвадить. И про то, что не люб, сказала. И про то, что ее замуж взять, это за ней на край света уйти, да, может, никогда домой не вернуться. Разное сказала, по всякому отговаривала. Только парень продолжал свое: что любит ее, что ради нее куда угодно и на что угодно, что жизнь без нее не мила. Ну, раз так упрям, решила девушка, пусть так и будет. И велела ему приходить к шатрам в последний день ярмарки, когда торговля закончится. Пришел бабкин внук в назначенный вечер. Девушка завела его в шатер, налила в чарку чего-то, протянула ему: “выпей на дорожку!” Парень выпил, да тут его сон сморил.

Когда парень проснулся, не смог бы сказать, сколько проспал – может, час, а может и неделю. Только, нет шатра. Лежит он на лавке, под него застеленной. Лавка у стены. Стена бревенчата. Потолок держат тесовые балки, резьбой украшенные. В другом углу печь в изразцах. Стол дубовый на узорчатых ногах, на нем скатерть расшитая раскатана, на скатерти посуда дорогая красивая. Чудеса! От таких чудес стал глазами образ искать, перекреститься, да нет образов в красном углу. Струхнул бабкин внук, да поздновато. Дверь отворилась, девица вошла, та самая. Только теперь уже в девичьем платье. Красивая оказалась. Только, не дала парню размечтаться, и рта раскрыть не дала. С порога сразу все по местам расставила.

- Вот, – говорит, – ты хотел на нашу жизнь поглядеть, к нам в деревню попасть? Ты – здесь теперь. Пока постой тут, в доме моих родителей. Коли есть в тебе что-то от твоей бабки, может, и приживешься. А нет, – как станешь нам в тягость, из деревни прогоним, в лесу сгинешь. Дороги назад отсюда не сыщешь, я предупреждала.

Он хотел что-то про любовь соврать, да запнулся. А она и ждать не стала, – вышла в дверь. Так и остался пока парень в скоморошьей деревне. Сначала все ходил, приглядывался, как они тут живут. Вызывался помочь чем, да на что ведунам его помощь? Дольше объяснять, что к чему, чем самим сделать. Заскучал бабкин внук, затужил. Заметил, что, то много людей в деревне, то уполовинится. Попробовал следить, как они уходят-возвращаются, да разве человечьему глазу за колдунами углядеть? А дороги из деревни, на самом деле, ни одной. Кругом лес стоит нехоженый. Стал пытаться сам дорогу через лес найти, да далеко уйти не решался, все кругами ходил. Иной раз по нескольку дней кружил по лесу, да все к скоморошьей деревне возвращался.

Тяжко стало парню жить. Вроде и не гонят, и от голода не мрет, а только не жизнь это, – на всю деревню у потешных людей посмешище. Нашел он ту девушку, пал ей в ноги, покаялся в своей лжи, взмолился, чтоб домой отпустила. А она ему в ответ:

- Что ты хотел, то получил. Сам видишь, криво твое желание вышло. Нет в тебе того, что в бабке твоей нам подходило. Домой я тебя вернуть не могу. Могу лишь путь прямой тебе в лес направить, а куда уж выйдешь – мне то неведомо.

Согласился парень. Собрался для дальнего пути, и ушел. Долго шел. Видит, лес чуть поредел, и, вроде, деревня за деревьями. Отчаялся, что опять к скоморохам пришел. Да только, в деревне – ни души не видать. Домишки ветхие, серые, ограды покосившиеся, местами завалившиеся вовсе. У скоморохов-то что дома, что вся деревня – как праздничный пряник расписной, а тут – уныло все, вместо садов бурьян, вместо резьбы – червоточины. А за деревней дорога в лес идет. Пошел парень по той дороге. Долго шел, вышел к деревеньке какой-то жилой. Стал людей расспрашивать про свои места, про ярмарки, про скоморохов, а никто ему ничего толком сказать не может. Крутят пальцем у виска, за спиной шушукаются. Никто в дом не позвал странника заночевать, никто еды не предложил. Странным все парню показалось, пугающим. Быстро покинул он это деревеньку и двинулся дальше по дороге. Смеркалось. За лесом услышал шум какой-то, пошел быстрей. Лес расступился, и увидел парень то, от чего рассудок его помутился: по гладкой дороге со страшным рычанием пробегали в обе стороны чудовища с горящими глазами, в утробе чудовищ иногда мелькали головы людей, а вдали на тучах горело мертвенно-желтое зарево.

Странного и странно одетого безумца подобрала милиция. Документов при нем не оказалось, а рассказ его несвязный лишь подтверждал, что у бедняги плохо с головой. Безымянного его передали в конце концов в психиатрическую лечебницу, где он, наверное, и умер уже давно. А вышел он из леса где-то в шестидесятых-семидесятых годах двадцатого столетия.

Братья из леса

Где-то в лесах деревушка была. Жили себе люди, землю возделывали, хлеб да овощи растили, скот пасли, охотились да из леса грибы-ягоды запасали. Тихо жили, мирно. Одна беда – дорога через лес недалеко от их деревушки проходила. В мирное-то время это не беда, а польза. А вот во времена лихие такое соседство беду несет. Кочевники из далеких степей, что временами набегами приходили, через лес ломиться не станут, по дороге пройдут.

Так и случилось однажды. Шли кочевники через лес к большим городам, да походя и в эту деревушку завернули. И то ли кто-то им не так глянул, то ли просто неспокойны были, но деревушку сожгли дотла, а людей всех покосили.

Два брата в одном доме росли. Одному лет десять, другой года на три помладше. Когда налетели кочевники, старший братишку своего подхватил, да в лес ребята удрали. Там пересидели бурю, а когда в лесу тихо стало, вернулись к деревне. Живого не нашли никого. А все домишки уже кучами золы да углей дымились.

Порылись мальчики на пепелище, нашли пару топоров с обгоревшими топорищами, пару-тройку уцелевших горшков-котелков, еще что-то по мелочи подобрали, насыпали в один горшок углей тлеющих да в лес вернулись. Под вывернутым корнем упавшего дерева устроили себе нору-берлогу, накрыв слегами да ветками с травой, и так там и поселились. Больше охотой промышляли, но и немного земли расчистили, выращивали что-то попроще, что с огородов старой деревни притащить удалось. На одежду шкурки мяли, на ноги лапти плели.

Прошло несколько лет, ребята выросли, повзрослели, и решили, что хватит им тут в лесу со зверьем жить, пора к людям идти. Собрали необходимое, сказали лесу спасибо за гостеприимство, и двинулись в путь. Долго ли, коротко ли, пришли к развилке дороги. Тут остановились и заспорили. Один брат хочет по левой дороге идти, другой по правой. Поспорили немного, да никто никому не указ. Решили, что пойдет каждый своей дорогой, а доведут боги опять свидеться, розни между ними не будет. У развилки развели костер, заночевали, а утром с солнышком каждый пошел, куда его сердце вело.

Старший двинулся на север. Долго еще шел, несколько дней. Дорога через лес вела. Как-то вечером донес до него ветер из леса запах дыма, и парень, недолго думая, в лес свернул. Скоро деревья раздвинулись, и перед ним оказался невысокий частокол на валу земляном, перед валом неглубокий ров с болотной водой, а за частоколом крыши изб. Избы часто внутри стояли, а снаружи огороды возделаны, там, где места посуше. Городище небольшое, вольное. Никакому князю не подчинялись его жители, жили своими силами и своим разумом. Время уже вечернее было, солнце садилось, и ворота городища закрыты. Парень постучал, на расспросы ответил, и его пустили. Молодой, сильный, в охоте умелый, в работе спорый, – такого везде с радостью примут. Так он там и остался.

Года два прошло, и однажды охотники принесли злую весть: опять кочевники, которых уже много лет слышно не было, большим отрядом по дороге идут. В былые времена от кочевников подальше люди из городка в лес уходили. От обычного разбойного люда частокол со рвом защитит, а от этой саранчи – кто знает. Вот и сейчас стали быстро собираться. Если повезет, кочевники на городок не выйдут вовсе, а не повезет, – пожгут все, но люди целы останутся. Только, парень наш с детства к кочевникам счет свой имел, потому стал народ уговаривать-убеждать. Дескать, пусть женщины с детьми и стариками в лесу схоронятся, а мужчинам негоже дома свои на произвол врагу оставлять, не дело это. Быстро уговорил. Горяч был, и других зажег. Ушли женщины с малыми да старыми в лесу хорониться, а парень, – само так как-то получилось, – быстро людей распорядил кого частокол укреплять, кого на деревьях засады строить, чтоб сверху можно было врага стрелами разить, кого стрелы да копья запасать-налаживать. Много чего хитрого напридумывал, вот такой талант у него обнаружился, и сделали все дружно, быстро. Так что, когда враги на городище вышли, встретили отпор по чести. Много врагов полегло вокруг городка. Очень много. Конечно, и у горожан не без потерь обошлось, но радость победы была сильней тяжести утрат. А когда вернулись в свои дома те, кто в лесу прятался, собрали сход общий. Понимали люди, что без ума и таланта парня не знать бы им этой гордости, не почувствовать бы свою силу. Так и прятались бы по лесам от большой опасности. Потому на сходе решили, что быть ему их князем. Так и стало.

Новый князь за дело взялся. Ров новый вырыли, подальше и пошире. Стену новую из бревен возвели. А еще назначил он дозоры, по окрестностям следить, кто идет-едет, чтоб не пропустить, если кочевники вернутся, или еще какой враг объявится. А там, когда все наладилось, женился молодой князь на девице из городка, той, что ему давно приглянулась. А там и дети пошли. Так и текла жизнь.

Младший брат от той развилки на запад двинулся, а там дорога к югу завернула. Дошел он до большой реки. По реке суденышки плавали, на берегах селища были, пристани, а у пристаней – торжки. До одного такого парнишка добрался. Покрутился там, нанялся к торговому человеку помогать, с ним и на юг ушел. Так попал он через много-много дней в большой торговый город, где толклись люди в диковинных одеждах, звучала незнакомая речь. Выпучив глаза на все чудеса, парень бродил по улочкам города, пока его не окликнул какой-то купец. Купец тот на север торговать ходил, бывало, и на языке тамошних народов говорить умел. Расспросил купец парня, кто таков, откуда, и узнав его историю, позвал к себе. Обещал делу торговому научить. Парень у него и остался, став купцу со временем за приемного сына. За несколько лет выучился он торговому делу, оказался способен к языкам, побывал в других странах, а потом, чтоб такого умника в семье оставить, купец выдал за него одну из своих дочерей и позволил выделить свое дело. Стал парень сам хорошим купцом, детей растил, богатство свое множил и знания.

Прошли годы, старый купец умер, наследство поделили по чести между детьми купца, и стал парень думать, что хорошо бы на родину вернуться. Может, и с братом встретятся. Жену уговаривать ему долго не пришлось. Между ними всегда были любовь и согласие, и она понимала желание своего мужа, его стремление на родину. Так что, продали они свою лавку. Собрали отряд молодых воинов из тех, что не прочь были поискать свою долю в другой стране, чтоб в пути безопасно было от разбойного люда и, взяв товара всякого для северных людей, двинулись в дальний путь со своими детьми небольшим караваном.

Князь лесного городка тоже времени даром не терял. Город его разрастался, приходили и строились новые люди. Уже и дружина при князе была постоянная, обученная воинскому делу. Иногда князь подумывал, что неплохо было бы новое место для города поискать, повыше, не среди болот, да, видать, это уже будет дело не его, а детей. О брате тоже вспоминал порой, гадал, что с тем стало, жив ли. Да что гадать, если не проверить?

Дозоры княжеские по дорогам и лесам исправно службу несли, доносили вовремя, кто едет и с чем. Так однажды донесли, что по западной дороге, по которой когда-то младший брат ушел, движется отряд воинов с обозом. Князь встревожился слегка, про воинов иноземных услышав, и, благо, другого дела в тот момент не было, выехал сам с дружиной навстречу. Как раз до развилки доехал, когда на дороге те воины показались.

Вот, встали два отряда, взгляды тревожные: что ждать. Ни сойдутся, ни разъедутся. Князь ждет, когда с того отряда к нему человека пришлют на расспросы ответить, – его же земля. Вот, видит, оттуда идет пешком к нему человек немолодой, солидный, по виду – купец, в одеждах ярких, богатых. Времени-то прошло немало, и время это ни молодости, ни стати обоим братьям не добавило. Только, младший старшего и в немолодом князе узнал, усмешку в бороду спрятал и сам навстречу вышел.

Князь, понимая, что не простой человек навстречу идет, а, наверное, хозяин каравана, тоже сам вперед выехал. Встали посреди дороге, стоят в молчании. Старший младшего так и не признает. Тогда младший и говорит ему:

- Что же ты, брат, на брата свысока, с коня смотришь, что же с воинами, как на битву, встречать его вышел?

Тут старший понял, кто перед ним. С коня соскочил, словно молодость вернулась. Обнялись братья, у старшего слезы на глазах. Вот, как слезы-то в усы скатились, он брату своему в лицо посмотрел и важно так нарочито сказал:

- Ты же теперь не просто так, ты – княжий брат. Тебе в город мой полагается со всей частью въехать, с братом об руку, с братовой всей дружиной позади.

Рассмеялись братья.

Младшему коня подвели, и двинулись они к городу. А как в город приехали, князь праздник большой устроил. Воины молодые иноземные немало на себе девичьих взглядов ловили, и сами уже сразу на красавиц местных заглядываться стали. Ясно стало, что ко двору все пришлись. Ну, там все и остались.

А как дальше жизнь текла? Да, как ей и положено. Старые доживают свое, молодые на их место становятся, города растут, с другими землями связи мирные крепят, а врагов прочь гонят.

__________________________________________________

Ветла

Качает ветла ветвями у воды. Под ветлой на кочке девушка сидит. Юбка длинная серая, блуза белая, рукава широкие, на запястьях собраны. Сидит, ладони на колени положив, подбородком на руки оперлась, коса по спине толстым колосом, на воду смотрит. Взгляд тихий, печальный. И вся она – тишина.

Мимо путник идет. Видит девушку у воды, останавливается, удивляется. Вокруг жилья не видать, людей не слыхать. Окликает девицу, а та словно и не слышит, – не шевельнется. Все на воду смотрит.

Иной путник раз–другой окликнув, плечами пожмет, дальше пойдет: ну, сидит человек, задумавшись, к чему мешать? Другой же ближе подходит, норовит в лицо заглянуть, спрашивает:

- Кто ты, девица, откуда? Зачем здесь сидишь?

Тут девица голову повернет, на путника глянет. У путника аж дыхание перехватывает: красота перед ним неземная, нездешняя. Лицо красой с солнцем поспорит, глаза неба синей, глубоки, как озера.

Девица легко поднимется, да вдоль воды пойдет, ни слова не говоря. Идет не быстро, а не догнать. Идет, временами оглядывается. То ли убегает, то ли смотрит, идет ли человек за ней. А путник про то, куда шел, забыл уж начисто. Спроси его сейчас, зачем за девицей идет, станет говорить, что такой не видывал, что теперь ни спать, ни есть не станет, пока рядом с ней не будет, пока не заговорит она с ним. А она все впереди идет, да оглядывается.

Путник ни по сторонам, ни под ноги не смотрит. Только вдруг деревца тонкие пошли, кусты какие-то. Девица уже среди них мелькает.

И вдруг – пропала.

Путник головой вертит, девицу глазами ищет. И тут только замечает, что вокруг – болото, топь непролазная. Назад оглянулся – нет тропинки. Как сюда пришел, как выбраться отсюда – не ведает…..

Качает ветла ветвями у воды. Под ветлой на кочке девушка сидит. Юбка длинная серая, блуза белая, рукава широкие, на запястьях собраны. Сидит, ладони на колени положив, подбородком на руки оперлась, коса по спине толстым колосом, на воду смотрит. Взгляд тихий, печальный. И вся она – тишина.

____________________________________________________

Хозяева леса

Давным-давно, на границе Эпох, когда, как всегда в такие времена, перестали работать законы и рухнули всякие барьеры, случилось в северных лесах людям и зверям выживать вместе. Звери в критические времена часто начинают вести себя, словно люди, отказываются от своего звериного индивидуализма и создают что-то похожее на общины. Даже те звери, которым в стаи сбиваться совсем не свойственно. Такие, как медведи. А у людей, как известно, во всяких глобальных катаклизмах просыпаются звериные инстинкты, – иначе не выжить, – и всякие человеческие правила легко забываются.

На рубеже Эпох энергии пляшут безумный танец и многое в этом танце энергий становится не так, как обычно. Появляются странные мутации, рушатся барьеры между видами и на свет появляются гибриды, каких в спокойное время быть бы не могло. Так и в общине медведей и людей стали появляться дети-помеси. Покрытые коричневой шерстью с головы до пят, они были похожи на зверей, и как звери были чутки и опасливы. Но, подобно родителям-людям, ходили на двух ногах, обладали вполне человеческим разумом, речью и руками, способными пользоваться орудиями. Немного их, таких, было, но были. И, взрослея, пары создавали между собой, не с людьми, не со зверями. Когда же в природе утихли бури, люди и медведи вернулись на свои пути. Люди стали искать других выживших людей, звери ушли в лес в свою звериную жизнь, а полукровкам ни с людьми места не нашлось, ни звериная жизнь не подошла. Пришлось им прятаться в лесах, потому что люди рады были бы их уничтожить, чтоб никто другой не узнал о тех детях-помесях. По человечьим-то законам – неправильно это, таких детей рожать.

Поселились люди-медведи в лесах семьями, в самой глуши, в тайных местах. Скоро люди забыли о них, о том, кто это и откуда такие взялись. Лет сто всего-то прошло, а память стерлась, потому что те, кто знал, молчали до самой смерти, никому не рассказывали. Людей становилось больше, но и люди-медведи детей растили, их тоже не уменьшалось, хоть и не плодились они так, как сородичи-люди. Люди-медведи, поскольку наполовину зверями были, со звериным чутьем, в лесу чувствовали себя дома, лес знали, со зверьем в дружбе жили. И, считая лес своим домом, поглядывали за порядком.

В те времена не было у людей ружей, да и луки были редкостью в лесах. В лесу охотились больше, ставя ловушки, да с копьем и ножом. Вот лесные мохнатые жители следили, чтоб охота была честной, по нужде, и оберегали тех зверей, с которыми в дружбе были. Так однажды мужики из одной деревни решили убить медведицу, которая, медвежат защищая, покалечила одного из людей. Отследили, где она ходит, и вырыли яму-ловушку с кольями острыми на дне, да ветками прикрыли. Через несколько дней пошли проверить, а яма закопана, земля заровнена. Удивились сильно, но решили опять яму-ловушку сделать, в другом месте. Только заступами начали землю взрывать, появилось среди деревьев чудище огромное лохматое, закричало громко и страшно. Мужики опешили, струхнули. А чудище громким голосом и странной, но понятной речью говорит им:

- Не смейте на мать охотиться! Вправе она была дитя свое защищать, не за что ей мстить.

Один мужик, что смелей других был, расхрабрился и крикнул в ответ:

- А кто ты таков, чтоб нам указывать?

А чудище отвечает:

- Я этому лесу хозяин и хранитель, а вы тут – гости. Будете хорошими гостями, будет вам в лесу и охота на пропитание, и жен-детей ваших, когда по грибы-ягоды пойдут, никто не тронет. А станете озорничать, пущу лес на вашу деревню, и не станет вас тут.

Не стали мужики спорить, поверили. Да и как не поверить? Видом чудище на зверя похоже, а речь человечья, разумная. Ростом огромен, сила большая в нем чуется. По всему, не иначе, как лесу Хозяин. Собрали мужики свои монатки, ушли, про медведицу думать забыли. Дома рассказали своим, а те дальше разнесли.

Потом другая история случилась, в другом месте. Девушка от подруг в лесу отстала, заблудилась. Покричали подружки ее, поаукали, да так без нее домой и вернулись к вечеру, когда темнеть стало. Мать девушки плакать стала, а мужики той деревни решили поутру в лес идти, живую или мертвую искать.

Только с восходом, когда собрались они выступить, увидели, как девушка на опушку вышла из леса. А за ней среди деревьев им чья-то фигура звериная привиделась. Встретили девушку, стали расспрашивать. Она и рассказала, как, заблудившись, в чащу лесную зашла, устала, темнеть стало уже. Тут появился страшный зверь огромный. Она, бедная, совсем перепугалась, но зверь заговорил с ней человечьим голосом ласково, расспрашивать стал. А когда понял, откуда она, и что потерялась, с собой позвал. Страшно ей было, но больше побоялась она прогневить его отказом, пошла за ним. Привел он ее к землянке, а в землянке той была жена его, такого же вида страшного, и младенец у них был там. Когда девушка жену чудища, да ребеночка их увидела, страх меньше стал. Хозяйка ей меду, ягод и сладких корешков дала поесть, а потом в углу землянки ворох травы сухой и мха постелила, и девушка переночевала у них. Утром же чудище разбудило ее с рассветом, и к солнцу вывело к деревне.

И эту историю люди разнесли по деревням, и историй таких по окрестностям случалась не одна. Стали люди чтить, уважать Хозяина леса. Пусть видом он страшен, пусть строг, но добр и зла не чинит. Стали выбирать в лесу места особые и оставлять там Хозяину подношения всякие – сыр да масло в плошке, молока горшочек, лепешек свежих. Верили, что за это будет им удача в охоте и защита в лесу их детям.

Люди множились, но и людей-медведей больше становилось. Люди-медведи, от предков-зверей сохранив стремление к обособленности, расселялись по лесам, а там и на другой континент перебраться сумели. Так и жили – на большой территории одна семья. А дети, подрастая, уходили себе пару искать и новую территорию. И везде, где поселялись люди-медведи, люди чтили их, потому что мохнатые хозяева леса зла никогда не делали, за порядком в лесу следили и помогали людям, когда случалось.

Так и было веками. Но у людей росли города, совершенствовалось оружие, и терялась связь с лесом. Стали люди вырубать леса нещадно, а люди-медведи помешать этому не могли. Уходили лохматые все дальше, в леса, куда человек не добирался. А у людей только сказки остались про Хозяина леса – то ли человека волшебного в медвежьем обличье, то ли медведя с человечьим разумом, человеческим языком говорящего.

И сейчас живут люди-медведи семьями по глухим лесам, куда человечья нога не ступает. И сейчас иногда люди с ними встречаются. Только, теперь люди другую сказку себе сочиняют, про йети – лесного человека, и охотятся за хозяевами леса уже не от страха, а из любопытства.

_______________________________________________

Дина Ши (Daene Sidhe)